Александр Рассадкин — человек-инфоповод. За текущий год он умудрился сделать столько всего! Поехать на чемпионат мира среди сомелье — и впервые в истории нашей страны пробиться в полуфинал. Организовать Петербургскую ассоциацию сомелье (ПАС). Выиграть национальный отборочный тур стартующего в начале мая 2017 года в Австрии чемпионата Европы… И это помимо основной, каждодневной педагогической работы. Что интересно, еще несколько лет назад Александр даже не помышлял о подобном развитии профессиональной карьеры…

— Саша, начну с самого банального вопроса — про то, как люди приходят в мир вина. Как правило, это результат стечения обстоятельств. Как обстояло дело в вашем случае? Неужто больше заняться нечем было?

— Мне кажется, в России никто целенаправленно в мир вина не приходит. Негде этому учиться. И о преемственности поколений тоже пока говорить рано. Ладно, был бы пример отцов, но профессия слишком молода.

У меня дело обстояло просто. Одногруппник устроил меня на подработку мерчандайзером: выкладывать бутылки на полки магазина. Я вино тогда не пил — для меня это было дорого, да и не по-пацански. Что мог пить в 19 лет студент Института кино и телевидения, увлекающийся музыкой и гитарой? (Смеется.)

— Пиво, конечно!

— Именно. И «крепыш» какой-то… Мне тогда казалось, что бутылка ламбруско за 200 рублей — это неимоверное роскошество. Однако в какой-то момент я почувствовал в этом какую-то творческую нотку. И понял, что в этой профессии можно куда-то вырасти. А дальше — пошло-поехало.

— Каковы были ваши первые ощущения от осознанного погружения в мир вина? Когда вы поняли, что бутылки — это не просто бутылки…

— Все приблизительно начиналось с первых асти, которые поражают ум молодого человека. Когда на дегустации Пьемонта — после всякого бароло и барбареско — тебе в самом конце дают асти, ты говоришь себе: «Уфф! Наконец-то нормальное вино! До этого пить ничего невозможно было».

У меня была такая история. Я к тому моменту уже полгода проработал в «соприкосновении» с вином и уже довольно осознанно покупал его. Никто из моих друзей меня особо в этом вопросе не поддерживал… Моя будущая жена жила в другом городе, в Вологодской области, и мы, когда я к ней приезжал, вместе регулярно покупали вино в одном магазинчике. Пробовали. Отдирали наклейки… Это было очень смешно: мы наклеивали их на листочки с описаниями вина. У меня они до сих пор хранятся… Это и было мое первое осознанное погружение в мир вина — когда я пытался познать его теми способами, которые у меня на тот момент имелись.

— Была какая-либо личность, которая повернула вам мозги в правильную винную сторону?

— Я работал менеджером в компании ОКВ, и первым моим преподавателем была Евгения Иванова. Правда, я тогда видел вино несколько иначе — не как «в стихах воспетый божий дар». Евгения мне тогда сказала: ты парень талантливый, ты мог бы эту идею продвинуть людям молодым, найти общий язык с ними. Она в меня поверила тогда и тем придала мне энергию. Хотя опять же, никто в тот момент вообще не задумывался о том, чтобы я преподавал где-либо и кому-либо. И я даже не представлял, куда меня это увлечение в итоге приведет.

— Что сложнее всего давалось при изучении винной теории? Помню, с каким трудом я пытался заучивать классификацию вин Медока 1855 года…

— С классификациями у меня было всё не так сложно. Хотя процесс не закончен: я ведь их до сих пор учусь. При этом мне плохо даются сложные языки. Венгерский, например. И, соответственно, всё, что связано с венгерскими апелласьонами. Как всегда: сложно дается то, с чем ты не работаешь.

Мне, в принципе, несложно выучить что-то. Но я не люблю страны и регионы, где нет структуры. Именно поэтому мне не хочется окунаться в российское виноделие. Потому что я не понимаю, как его изучать. Неудобно изучать. Есть похожие проблемы с некоторыми другими странами. Болгарией, например. Вообще — с востоком Европы. Там многое еще должным образом не структурировалось.

Да, страны состоявшиеся, с многовековой историей — с ними проще. Наверное. Заучиванием — каким-то глобальным — я редко занимаюсь. При подготовке к конкурсам — да, возможно. Но это временная история. На месяц-два заходит в голову, а потом выпадает.

— В какой момент пришло осознание того, что (цитирую вас самого) «работа сомелье — это творчество»? Многие ведь до сих пор думают, что это бизнес. То есть та же торговля, только в профиль.

— Да-а… (Вздыхает.) Одно и то же занятие, в зависимости от того, как ты к нему относишься, можно описать абсолютно разными способами. Я эту формулу, наверное, придумал для своего собственного успокоения. Потому что в какой-то момент я понял, что я не продавец. Что я испытываю определенный дискомфорт, осознавая: я что-то кому-то впариваю.

При этом мне намного больше нравится думать. Можно ведь думать про одни и те же вещи — что ты продаешь что-то, а можно — что ты продвигаешь культуру. А можно говорить, что ты лицом торгуешь. И от этого восприятия мне легче живется и работается. Я не знаю, правда, насчет эффективности. На данный момент я продажами вообще не занимаюсь. Напрямую. Но от этого еще больше убеждаюсь, что наша работа творческая.

Опять же — почему я называю это творчеством? Потому что есть очень много способов подать информацию. Еще люблю говорить, что я, образно говоря, на сцене выступаю. Я творческий человек, когда-то занимался музыкой. Там недалеко продвинулся, а здесь — через свою новую профессию — добился того, чего хотел. Внимания, признания и возможности себя преподносить.

— Можете ли вы с первой лекции понять, выйдет из ученика толк в винном деле или всё так и останется в формате «для себя любимого»?

— Может быть, не с первой лекции. Потому что не всегда ты имеешь возможность проверить знания прямо на лекции. Есть люди, которые задают вопросы, — с ними понятно. То, как задается вопрос. Какой вопрос… Это показывает, насколько человек способен переварить информацию, насколько серьезно и глубоко он заинтересован и насколько далеко он пойдет. А есть люди, которые отмалчиваются. Вот с ними ясность не наступит, пока дело не дойдет до экзаменов. Пока не встретишься, пока ты его предметно не допросишь… Вроде, если судить по взгляду, перед тобой сидит умный человек. А в итоге…

Есть у меня некая преподавательская тоска: я, человек, больной вином, всегда ожидаю увидеть эту «болезнь» и в глазах других. А она — именно в такой форме — встречается редко. Я говорю не только про студентов, но и про людей вообще, работающих в нашем винном мире. Винный фанатизм у меня, наверное, даже чрезмерный. В профессии столько не надо.  Я немножко перебарщиваю.

— Но ведь надо, чтобы за тобой тянулись?

— Для этого — да. Но в реальной профессии — излишне. Я, наверное, вот так свою роль и вижу: подтягивать людей чуть-чуть. И, пожалуй, осознаю, что это немножко больше «про спорт».

— Ваша подготовка к чемпионату мира — 2016 стала легендой: в нашей стране никто и никогда так не готовился к международным конкурсам. Как на Олимпиаду…

— В этом был секрет побед… Это элементарная история. Когда мы попали случайным образом на конкурс в Ригу, я увидел, что к конкурсу готовятся. Я увидел именно спортивную составляющую, подготовленных людей. Элементарные вещи, о которых ты не задумываешься. Ты смотришь на две торчащие спички и на ровное укладывание во время, на отработку каждого движения и каждой фразы… И я подумал: «А если я подготовлюсь подобным образом? У нас в России ведь никто так не делает. С таким подходом, конечно, легко выиграть…». И я выиграл. Сначала «Балтийский кубок», а потом Всероссийский конкурс. Сразу. Как только пришел в сознание — всё это оказалось элементарным. (Смеется.) Элементарно, да. Нужно просто потратить на это много времени. И заставлять себя этим заниматься.

Ты задаешься не вопросом: «Что для этого надо сделать?», а вопросом: «Что для этого надо потратить?». Сейчас люди (не все, конечно) начали готовиться к конкурсам. Конкуренция, мне кажется, стала чуть-чуть повыше.

— Что, несмотря на эту подготовку, явилось для вас сюрпризом на первом туре чемпионата мира?

— В первом туре сюрпризов не было. Единственное (не то чтобы сюрприз) — я немножечко подзабыл особенность практических заданий на международных турнирах. В том смысле, что от тебя не просят элементарных вещей, а всегда делают какую-нибудь легкую ловушечку. На любом задании. И я эту ловушечку «проглотил».

А вот в полуфинале я нарвался на весь пласт всего того, чего я не то чтобы не ожидал, но к чему я был намного меньше готов. Много заданий психологических, разговорных и требующих от тебя концентрации. А концентрацию тренировать намного сложнее, чем все остальное. Можно зазубрить теорию, можно отточить движения. Но над концентрацией нужно работать абсолютно по-другому.

Может, конечно, и перегибают чемпионы типа Ларсена, говоря, что надо заниматься год йогой и прочими вещами, чтобы достичь нужных кондиций. Высыпаться в том числе… В этом есть смысл. Для меня подобного рода чемпионат — это всегда сон по 2-3 часа и состояние перманентной взбудораженности… Да, надо работать над концентрацией.

— Если в целом оценивать ваше выступление на чемпионате мира, где «домашние заготовки» сработали, а где вы остались собой недовольным?

— Что касалось теории, все практически сработало. Всё, что я мог впихнуть в голову, — впихнул. И очень удачно впихнул. Учил как раз те вопросы, которые мне в итоге и попались. То есть практика показала, что я готовился очень правильно.

С точки зрения слепой дегустации — ничего говорить не буду. Всё нормально. Можно не придираться. С точки зрения сервиса — по сервису как таковому заданий было мало. А вот на психологию и концентрацию — да. И концентрации мне не хватило. Я продолжаю чувствовать, что это мое главное слабое место. На протяжении уже далеко не первого моего конкурса.

И еще чуть-чуть язык надо знать, конечно. И даже не чуть-чуть, а чем больше, тем лучше. Потому что это тоже влияет на концентрацию. Ты ощущаешь себя более свободно при отсутствии языкового барьера. Я пытался, помимо английского, окунаться в итальянский и французский, но понял, что сейчас все свои усилия мне надо направить на английский. Тем более что тебе три языка на конкурсе не надо. Нужен хотя бы один, но на приличном уровне. Я обязательно вернусь ко всем основным винным языкам. Но немного позже.

— Кто из соперников наиболее впечатлил вас?

— Было странное ощущение, что я не увидел какого-то волшебства.

Полуфиналы я видел лишь отчасти, и больше как раз таки слепую дегустацию и описание вина. Практические задания, можно сказать, отсутствовали. Не на что было смотреть. На «болтовню» не пошел. Мне было интереснее, кто чего угадывает. Спортивный интерес…

А в финале — да, призеры были хороши. Но не идеальны. Да, они продемонстрировали очень хорошую концентрацию, технику. Но были и минусы. Все же люди… Я это всё воспринял в положительном плане. Понимаю, что для меня всё реально… За последнее время конкурс немножечко изменился. Задания стали намного легче. Если раньше организаторы пытались сделать до тошноты сложно, с шенен бланами из Индии для слепой дегустации и прочими подобными вещами, то в прошедшем конкурсе всё было проще. Но даже это «проще» не всегда помогает — в слепой дегустации в полуфинале никто не угадал ни белый, ни розовый образец. Никто из 15 полуфиналистов! А были Pinot Grigio Blush и Grüner Veltliner Smaragd 1999-го.

— И насколько грюнер с возрастом потерял свое лицо?

— Не знаю. Я посчитал, что это рислинг. Думаю, большинство, как и я, в данной ситуации немножко перестраховалось. Много «мозга» и мало «носа». Никто не дал этому вину больше семи лет. Кто-то говорил, что это 2013 год…

Пятеро участников посчитали, что розовое вино — это мальбек. Потому что конкурс проходил в Аргентине. Словом, очень сложно выключить мозг в такой ситуации. Как и на городских и российских конкурсах. Ровно то же самое. Хочешь не хочешь, а начинаешь учитывать посторонние факторы.

— Вопрос немножко в другую степь. Каковы резоны, по которым вы взялись организовывать ПАС — спустя 10 лет после первой попытки Игоря Шарбатова объединить питерских винных людей в единое сообщество? Каковы задачи и сверхзадачи?

— Задач и сверхзадач сразу несколько. Все ведь свалилось практически одновременно. Здесь, в Петербурге, надо было что-то организовывать. Движение прекратилось. Сама идея — недостаточное функционирование ассоциации в таком городе, как Санкт-Петербург, — не давала покоя. Потому что у нас, даже в отличие от Москвы, есть кого собирать. Есть люди, которым это интересно. Им было некуда пойти, и не было того, кто бы это как-то организовал.

Второе — грядущие изменения в законодательстве тоже вынудили задуматься о том, как мы вообще защищены. Куда, если что, мы можем пойти, и с кем нам вообще говорить. Кто все это должен регулировать…

Третье — сама по себе Российская ассоциация. Она развивается, видоизменяется. Помимо Москвы, открываются ассоциации сомелье в Сочи, Ростове… Это в том числе поможет улучшить работу общероссийской ассоциации сомелье — при наличии конкретного представительства в регионах.

Правильная идея. Плюс импульс. Плюс то, что сама РАС выступила с такой инициативой. А для меня это — возможность реализовать идею, которую я давно вынашивал. Я не готов был взять и провозгласить свою ассоциацию — это было бы неправильно. Потому что ассоциаций можно создать сколько угодно, но иметь смысл будет только официальная структура. Как с точки зрения регистрации у нас в государстве, так и по линии международного признания. Если официального признания ни там, ни там нет — смысл в ассоциации отсутствует тоже.

— Нет риска, что ассоциация окажется «профсоюзом работников зала»?

— Я не вижу в этом проблемы. Давайте вспомним смысл этой ассоциации. Заменим ее название словом «профсоюз». Представьте себе профсоюз каменщиков, в котором кто-то журналист, а кто-то просто дачу себе построил…

— Но если у них есть диплом каменщика?

— Тогда мы придем к ситуации, которая была и в нашей стране. Инициатором идеи, чтобы в ПАС состояли только работающие сомелье, выступил я. В большей степени. И Московская ассоциация пока держится в этом вопросе. В российской — не знаю пока, к чему мы придем. Скорее всего, именно к этому.

Потому что есть пример той же итальянской ассоциации, где 20 тыс. человек народу, и реально эти цифры никому не нужны. Потому что фактически там работает намного меньше людей. Ты с этими цифрами никуда не пойдешь. Они тебе реальное положение дел не покажут.

К тому же ты понимаешь, что ассоциацию эту создаешь в интересах самой профессии. Для ее развития и отстаивания ее интересов. В нашем случае мы не создаем клуб (а многие отнеслись к этому именно так: вот меня не позвали, а я тоже хочу). Мы же собираться будем не для того, чтобы просто вина попить или чтобы выбить из кого-то денег и поехать за границу, на виноградники. Мы не для этого создали ассоциацию.

К нам даже люди из Москвы просятся. А я спрашиваю их: а что вы хотите от ассоциации? Вы как видите свою роль в ней? Для чего вы хотите вступить? Люди беспокоятся, а вдруг без них что-то произойдет.

У нас членство скоро станет платным. Мы будем заниматься профессией, сертификацией, готовиться к международным конкурсам.

Есть, кстати, такая возможность, какую я еще не убрал, — на примере финской ассоциации сомелье. У них есть любительское членство, наряду с профессиональным. Стоят они разных денег и подразумевают разную степень вовлечения. Но это опять же обидит людей в какой-то степени… Пресса? Почему она не может взаимодействовать с ассоциацией как партнер?

— Вот какая штука: у нас в городе нет как таковой ассоциации винной прессы.

— Мы как ассоциация будем вести диалог со всеми — с изданиями, импортерами, школами… Я с Колей Чащиновым общался: давай к нам, говорю. «А у меня школа, — отвечает он. — Я хочу взаимодействовать как школа. Партнерствовать. Не надо загонять в ассоциацию всех подряд». Тоже правильно.

Мы не гонимся за количество членов. Эти цифры я никому не собираюсь показывать, используя в своих целях. Мол, у нас 500 человек, я очень важный. Пускай у нас будет всего 20 человек. Если только им интересно влиять на профессию. Значит, будем вдвадцатером решать (сейчас в ассоциации уже 130 членов. — Примеч. ред.). Не хотите решать ничего — не вступайте в ассоциацию.

— С какими сложностями вы сейчас сталкиваетесь, создавая ассоциацию?

— Основная сложность заключается в том, что люди недоверчивы. Подозрительны. И видят то, что они хотят видеть. Есть предвзятое отношение и к РАС, и к виноторговым компаниям, в том числе и «Симплу», который занимается поддержкой и РАС, и всех ее филиалов. Есть, возможно, и личностные мотивы, связанные со мной. Всегда так было, всегда будет. Я не считаю это серьезной проблемой. Будь на моем месте кто-то другой, было бы то же самое. Это естественный процесс, с которым я должен работать.

У нас уже в ассоциации зарегистрировано 60 человек. С ними уже можно работать. Мы еще практически ничего не сделали, поэтому всё у нас впереди. Ближайшие полгода — самые-самые важные. Нужно войти в ритм, чтобы было понятно: ассоциация работает. Что она нужна и что людям это интересно и полезно.